Что будет обратимся когда мы в осколки?
Каким я увижу обещанный рай?
Надеюсь не будут там петь перепелки,
Не будет цвести яблоней этот край.
Мои кущи совершенно иначе построены:
Туманна та кухня, прокурена до гардин.
там виски искрится, гитара расстроена,
И ты мой хозяин, мой господин.
часами любоваться твоим оскалом,
конспектировать лекции твои про мегер
все ближе, пленяя друг друга с ударом
пускай проклинает нас Бегбедер
Это рай. Ад лишь стекло запотевшее,
то что ты не пришел, а я ничто опустевшее.
кофеин, пробей мое горло
так, чтоб до слез,
так чтоб до боли
так, чтоб на ленты меня распороло
не осталось ни грез
ни просроченной соли
чтоб не осталось надежды на завтра
я слишком наивна
а вены в петлю
вышвырни прочь меня с этого театра
я буду пассивна
удушу на корню
нуждаться только в твоем лишь дыхании
в холодной могиле
не выключив свет
повесить любовь у себя в подсознании
вымазав в иле
на смех сигарет
только свяжи четвертным мои жилы
без права на голос
без права на смех
чтоб не осталось во мне больше силы
забудь меня Хронос
в пользу плотских утех
кофеин сделай меня рабыней
лишь бы не люди
лишь бы не боль
запиши меня на прием к гордыне
там мертвые судьи
и кровавый король
;M & M: мама, скажи, куда попадают лисызамерзшие в Богом забытом месте?Может...
мама, скажи, куда попадают лисы
замерзшие в Богом забытом месте?
Может они по примеру Алисы
ступают в их страну, что на Эвересте?
Может, у них вырастают крылья
и их обнимают солнца лучи
Они так устали, их гложет бессилие
а там облака сотканы из парчи
Мама,а лисы как ветер свободны
поведай мне о лекарстве от эгоизма
я искренне верю, что это лечится
внутри, на столе, закоптелая призма
моя душа постоянно там мечется
и вроде бы чувствуют пальцы остывшие
как альтруизм в банке льется отчаянный
да только вот губы кровью заплывшие
тянут назад меня, где испытания
им кажется нравится, когда я кусаю их
они не хотят подарить мне нирвану
и молитвою льется сей грязный стих
ложится бинтом на затертые раны
и каждый скандал как удар хлыста
и хочется волю ногой забить
ведь люди живут порой лет до ста
и не сумев той призмы открыть
Скажи, я молю тебя, что есть лекарство
та призма смеется, мне стыдно так жить
на ребрах горит эгоизма коварство
ненавидеть себя и при этом любить.
Мои рыбы давно дохнут на берегу,
Птицы сбросились с высоты.
Мне плевать:я их более не стерегу
Да и вряд ли заметишь ты.
В голове брезжит тусклая лампа,
Одинокий поставлен стул
И нет ничего позорнее штампа,
Мол я на тебя посягнул.
Мне, наверное, всегда не хватало
Разговоров по вечерам
Как сердце в руках сжимало
И разбрасывало по углам.
Душе не хватало агонии чаек,
Которых, смеясь, отравила ты,
А я, на потеху дворовых шаек
Выхаркивал кровью наши черты
Пропитайся моим сигаретным дымом
Скажи, что все будет хорошо,
Что ты не оставишь меня с мертвым Римом
В доме, где трупы глотают крюшон.
горячие руки - отсутствие тепла
типичная бабья внешность - мозг мужчины
желание любить - комплекс неполноценности
нужда в ком - то - пропитанность цинизмом
низкий рост - желание доминировать
в этом вся я.
С каждым днем я все больше осознаю ничтожность этого мира. Я нутром чую гниль каждого миллиметра. Такое ощущение, что меня заставляют вылизывать площадь за площадью, испытывать вкус каждого плевка на магистрали и соли каждой пролитой капли крови.
Я начинаю завидовать первобытным людям. Медвежья шкура, один кусок сырого мяса на неделю. Если у тебя появился враг - пошел и сразился с ним.
А мы - падаль. Мы топчем в грязи пищу, только потому что она не с тем запахом или не от продвинутой торговой марки. Мы - наркоманы, подсевшие на глутамат натрия. На острие иглы - емкий рекламный слоган. Наши мысли давно разбухли, мы не способны ни на что, кроме лицемерных улыбок в лица моральных уродов, лишающих нас личности. Мы смеемся над нашими предками, хотя сами бы не протянули и часу в условиях Каменного века.
Мы - паразиты. Ничтожные потребители с чувством собственной важности наперевес.
Наши предки плюют нам в лицо. И лишь такие как я слизывают эти насмешки с пластов действительности и все равно не способны не на что, кроме как сетовать и рассуждать.
Сегодня ветер как - то не на шутку разбушевался, заметил? Нет, ты погляди. Аж ветки отламываются. Давно я такого не видел. Прикинь, какой он холодный. Представь, как там уши закладывает! Такой ветер, а мы тут с тобой сидим. С каких это пор мы стали с тобой похожи на клещей?: вцепились в одно место и существуем, пьем из него все соки. Отмираем. А ветер так и манит, смотри: стучит в окно. Какой мелодичный стук. Похоже на перезвон Смерти. Смерть она так загадочна, скажи же? И сразу подумаешь так о смерти и холодно. И мурашки по коже. Нас ведь с тобой в этом концлагере ничего не держит? А сами так трусим, боимся, трясемся за свои шкурки. Вот ты за меня боишься, скажи? Да нет, мы ведь поклялись, что будем сильными. Слушай, что же так холодно? Да еще и свет отключили. Давай зажжем свечи?
Когда мы последний раз с тобой разговаривали? Вот так просто, сидя в комнате, друг напротив друга. Нам ведь казалось, что у нас нет эмоций, а мне сейчас хочется петь. Завывать подстать этому ветру и впервые остановится, сбросить язык со своего собачьего плеча и оглянуться. Что же мы с тобой успели сделать? Нам с тобой уже по 20, мы уже взрослые, в конце концов. А я хочу домой, к сочному газону.
Помнишь, как в детстве мы играли в футбол, как боялись проспать рассвет, как гоняли голубей и играли в Джеймса Бонда? Всегда еще так ругались. Мы с тобой каждый день дрались ни на жизнь, а на смерть, а в конце каждого года подводили итоги кто кому нанес больше травм. Нас по 10 раз на день разнимали. А мы как воробьи такие взьерошенные, раскрасневшиеся, штаны разодраны, кровь хлещет.…Выбили друг дргу по паре зубов и счастливы. Вот время – то было. И тогда все дни были для нас теплые. В 20-градусный мороз бежали по снегу в домашних тапках, а потом украдкой лазили к друг другу домой, и хвастались жаром и распухшим от соплей носом.
Мы ведь совсем с тобой ничего не боялись? Совсем ничего. Щелкаешь сидишь семечки и ты не просто ребенок, ты чувствуешь, что ты рожден для чего – то гораздо большего. Ты не будешь строителем, милиционером или врачом – это не для тебя. А так ведь и случилось.
Что же так холодно? Да и ветер, о этот пугающий ветер. Короче, давай возьмемся за руки и выбежем на эту одинокую улицу. Пусть ветер подхватит нас, я очень хочу летать. Да мы оба хотели, только сейчас сидим тут и глупо упускаем наш лучший шанс. Вот скажи мне, почему?
А когда мы пошли в школу? Знаешь стоит мне только вспомнить, и меня разрывает от заливистого смеха. Давай посмеемся? Ну давай, пожалуйста, я не смеялся уже 3 года. Давай вспомним, как курили траву в туалете, а после убегали от директора? Давай вспомним твою реакцию, когда тебе прописали очки? Ооо, я никогда не забуду твоего лица. Ты был таким ботаником. Ладно, только не обижайся. Если только мы помним, что такое обида.
Что с нами стало? Будет ли завтра? Я ничего не знаю. В моих ушах до сих пор стоит гул, высрелы и вой сирен. Это звуки нашей арены. Это то, где мы нашли себя.
Интересно, а могло бы быть иначе? Могли бы мы быть как все? Могли бы окончить институт и пойти на работу? Нет, ты только представь. Я такой нелюдимый, заросший щетиной программист, а ты - учитель в очках и с хвостиком. Ах, мы были бы соседями. Я бы приходил к тебе с вестями с работы, чинить тебе компьютер, а ты доставал из недр кухонного шкафа бутылку водки и папиросы «для особых случаев». Как тебе? Что выбираешь ты сейчас?
Холодрыга какая. Еще и сигареты закончились. Может сходишь? Ладно, не кипятись. Я полюбуюсь на дымящиеся окурки.
А однажды ты прибежал ко мне и закричал, что влюбился. Скакал как ошпаренный по сьемной нами квартире и кричал, что это любовь. Она милая была девчонка, честно. Я тогда даже позавиидовал. Ты сиял, хватал меня за шиворот и тряс, пока я не начинал заикаться. Ты требовал совета, а я? Да что я в этом смыслю - то?
Кстати, как ты думаешь, где сейчас она? Она, наверное, уже замужем. Юристка небось. Вот найти бы ее и притащить сюда, притащить в эту каморку. Я снова хочу, чтоб ты сиял. А то и без этого тошно.
Мы в дерьме, друг мой, мы в дерьме. Мы бросили жизнь, бежали из клеток и прямо в капкан. Оппозиция манила нас бунтарей. Вот оно, наше пламя. Вот он, наш крест. И мы с тобой рванули. Мы знали, что у нас не будет ничего. Но мы знали, что у нас будет ветер.
Несмотря не на что, мы были счастливы. Мы всю жизнь ждали этой недели – она была нашей. Ты так кричал, ты будто бился в экстазе, зубами вцепившись в свою свободу. Пестрые куски полотен, миллионы голосов и мы. Мы – толпа. Мы – сила. Мы – поток. Поток, сносящий все на своем пути.
Болотная площадь стала нашим пристаницем. Она стала нашей трибуной. Она стала нашей защитницей.
Ты был ее звездой. Как ты горел. Так всегда было. Я – равномерное пламя, а ты фейрверк. Если бил так с размаху, если пил так до беспамятства. Если защищал Родину так до победного.
Я никогда не задавал тебе столько вопросов. Мы с тобой почти не говорили. Мы действовали. Но сегодня я хочу поговорить с тобой.
Сегодняшний ветер сводит меня с ума. Темнота, полумрак и свечи. Сидим тут с тобой как две крысы, а могли бы лететь.
Но Россия всегда губила наши планы. И даже сейчас.
Я не буду извиняться, потому что мы поклялись. Поклялись никогда никого не жалеть.
Слышишь, стучат часы. А ты спишь. Это значит, что полночь. Это значит, что уже ровно три часа, как тебя нет в живых. Поэтому здесь так холодно. Смерть пришла за твоей душой, сгоревшей за Родину в объятиях «защитников власти». А я ее не отпускаю. Я буду сидеть с тобой до рассвета. Я еще столько хочу спросить.
Сегодня ветер как - то не на шутку разбушевался, заметил?
Борец с системой, борец с перебитым хребтом.
Каждое утро я просыпаюсь с привкусом соли на губах. Я - типичный андроид на цепи у власти и мне не чуждо повиновение. Мои глаза устали. В них больше нет той изумрудной зелени. Там лишь болото. Я просто сомкнул свои веки. Закрыл их и слепо иду на гильотину.
Если ты родился в России, то вместе с пластмассовой бирочкой, сообщающей тебе твое имя, рост, вес и группу крови, тебе дают талон на смертную казнь. Эдакая анемия языка, фильтрация звуковых волн и близорукость. Избежав этих операций, ты становишься изгоем.
Счастье быть изгоем похожа на горький мед. Послевкусие его смешивается с морской солью и вкусом дешевой газетной бумаги с небрежной видимостью оппозиции.
Я - студент, я - серая мышь, я - потребитель. Но каждую ночь, вместе с благоговейным кровавым закатом я медленно погружаюсь в сон. я погружаюсь в мое море.
А волны там, знаете, синие. Такого насыщенного, такого богатого и одновременно такого однородного синего не встретишь ни на одних Мальдивах. Я ощущаю эту синеву на жестких подушечках своих пальцев. Синева сливается с желтизной потрескавшейся кожи, как будто так было всегда. Я вдыхаю запах синего цвета. Он проходит сквозь меня и я уже не человек. Я - нечто большее, я - нечто иное. Я - рыбка. Ярко-красная, трепещущая, прорезающая синеву насквозь. Стрела, утопающая в тишине морских глубн.
Мне кажется я слышу чаек. Их крик будоражит меня и я ощущаю, как дрожат мои чешуйки.
Я не знал женщин, я не знал мужчин. Не знаю какой черт меня дернул упомянуть сейчас об этом.
Я - рыбка, я не желаю покидать мое море. Но нет ничего сильнее желания вдохнуть пьянящего кислорода полные жабры.
Морской бриз, как ты прекрасен! Я не хочу терять тебя. Я хочу слиться с тобой, стать твоим вольным порывом, вонзить холодные шипы в нежное горло и плыть, плыть, плыть…Не думать о насущном. Пропитаться солью насквозь. Слышать глубину. Питаться манящими лучами солнца. Видеть как счастливо мое сердце. Хочу невозможного. Быть всего лишь рыбой. Всего лишь рыбой. Лишь рыбой. Рыбой.
5 утра. Ты уходишь от меня, море. Зачем ты бросаешь меня, синева? Я вновь человек. Я лижу лед. Он вводит меня в отчаяние. Ты бросило меня. меня все бросают. Я родился брошенным. Мы - нежеланные дети. нас рожают, что бы получить 250 тысяч. Я стучу кулаком по этой грубой корке. Отчаяние превращает меня в растерзанную требуху. Я чувствую как жабры шмякаются об лед. Я харкаю кровью и желаю хлебнуть воды. воды. Воды. Соли. Свободы. я - не человек. Я - рыба. Я - рыба. Рыба. Рыба.
Знаете, а этим утром я проснусь, схожу в магазин. Куплю сигареты, кофе и банку сардин, к огромному удивлению моей потрепанной души. Дома я открою ее и среди серой массы трупов увижу ярко-красную рыбку. Я не идиот, я не буду грустить. Я закурю и просто спущу этих рыб в унитаз без всякого сожаления. Нас всех спустят в унитаз. Да мы уже в канализации.
Даже самая крепкая сигарета не избавит меня от соли. Соли на губах. Спаси меня. Мое море. Я задыхаюсь и молю”спаси”.
Я чувствую, как сигаретный дым обволакивает мои и без того истерзанные легкие. “Курение убивает” - насмешливо гласит дурацкое предупреждение Министерства Здравоохранения на слегка помятой пачке Винстона. Вот дерьмо! Извращающие фантазию лозунги - это все, на что они способны. Их не волнует, что дети умирают в больницах, не успев насладиться зеленью травы. Их не волнует, сколько денег пенсионеры тратят на лекарства, вынуждая себя питаться лишь заплесневелой коркой хлеба, утирая горькие, отчаянные слезы, навлекая на себя еще более страшные болезни. Замкнутый круг - золотые перстни на пальцах чиновников. Люди голодают, работая на лекарства. Ленинградская блокада современности. Только вот еды на прилавках городов в достатке, но нам теперь до нее никакого дела. У нас все хорошо. Главное, предупредить о вреде курения.
Когда я был ребенком, я мечтал о большом и светлом будущем. Это, конечно, звучит смешно, но я мечтал стать космонавтом, когда вырасту. Ночью мы с папой выходили во двор, смотрели на звезды и говорили обо всем на свете всю ночь напролет.
- “Папа, папа, а что это, там, на небе?
- Это называется космос, сынок.
- Папа, это так красиво!
- Обязательно побывай там. я в тебя верю.”
Прости, пап, я не оправдал твоих надежд. Мне наступили на горло. Папа, мою мечту порвали, разорвали в клочья! Теперь я с ненавистью смотрю на это небо, одетое в уродливую вуаль смога. Небо уже давно мертво и Бог уже устал с нами бороться. у нас все хорошо. Главное, чтобы у нас была нефть.
Мне хочется плакать от безысходности. Я давно положил на то, что “мужчины не плачут”. Эмоции - это то, что отличает меня от них - смирившихся жалких рыбешек. Они лишь слегка помутили воду, когда почуяли опасность, но, купившись на наживу из красивых слов сами покорно насадили на крючки свои глотки. Даже мои родители. Но об этом я не хочу говорить. Еще несколько лет назад из них выпили личность, на них наклеили улыбки, повесили на шею золотые кресты - Господь одобряет вашу покорность. В школах не осталось места для самовыражения. Это черно-белые пешки с тягой к повиновению. У нас все хорошо. Главное, что мы все еще - венец природы.
А ведь за пределами этого серого чистилища есть другой мир. Да, он не идеален, но все - таки лучше. Почему я не бежал туда? Сам не знаю. Просто я чувствую, что я не один. Нас много таких. как мотыльки мы одиноко разбросаны по стране, прижавшись к горящему огоньку сигареты. Мы верим, мы пытаемся бороться. Этот бунт, бунт молодых - это наша Отечественная война. Мы отвоюем эту страну, мы вернем ее потомкам - честную, светлую и великую. Какую бы цену нам не пришлось заплатить. У нас все хорошо. Главное, чтобы у наших детей все было еще лучше.
У таких как я есть название. Нас презрительно зовут Безликими. О нас шепчутся. О нас не говорят в новостях. О нас не пишут в газетах. Нас нет. Но мы витаем над городами. Нами пропитана каждая улица. Мы - запретный дух свободы. Мы будоражим сознание каждого гражданина, но нас стыдятся. Мы хуже наркоманов в глазах бабушек. Мы - зрячие. Мы - ножницы, выкованные из стали, стремящиеся перерезать плотные повязки на глаза у Несведущих. Мы - ножи, распарывающие нити, которыми зашиты их рты. У нас все хорошо. Главное, освободиться от пут.
Нас не подвергли информационной лоботомии. Мы сбежали, чтобы найти свое счастье в развалинах фабрик без средств связи, без денег, без документов, без имен и лиц. С алкоголем, сигаретами и высоким чувством справедливости. Но мы не можем быть счастливы, пока несчастны те, в накрахмаленных рубашках, с флажком и нашивкой главенствующей партии на груди. Мы презрительно зовем их Лоботомированные, даже если в их рядах члены наших семей. В этой стране не осталось больше любви. Осталось лишь желание поклоняться, прогибаться под хлыстом нового жестокого закона. Массовый мазохизм. У нас все хорошо. главное, что президент доволен.
Мои собратья сейчас гниют в тюрьмах. Кто - то скрывается в лесах. А кто - то давным - давно мертв. Уровень рождаемости резко упал. Мы вымираем. Но я знаю, когда умрет последний из нас, наши кости вытащат из ям, чтобы станцевать с ними сальсу. Нашему Богу ведь нужно над кем - то измываться, кем то править. У нас все хорошо. Главное, наши дети не увидят этого кошмара.
Президент - наш царь и Бог. Православие или смерть. Угадайте, что выбираю я? Я давно живу без веры. У нас все хорошо. Плевать, что наша game уже давно over.
Я хотел бы любить, любить, чтобы избежать лоботомии. Поэтому я дарю свой жадный поцелуй сигарете. Она угасает в моих руках, так же как угасает моя молодость в этих развалинах. Кстати, Безликие зовут меня Лиэм. Мое настоящее имя уже давно сожжено в огне. Я живу в России - стране, которую убила эгоцентричная власть. Я - дитя информационной революции.
” - Папа, а можно мне потрогать Луну?
- Конечно можно. Тебе стоит только помечтать”
Я - Лиэм. Мне 19 лет. У меня все хорошо. Главное, что, возможно, завтра я буду мертв.
